Рассказ №420 (страница 2)

     Запах духов, исходивший от той, которая сидела на другом конце скамейки, не обладал столь одаряющий действием, видимо, из-за присутствия других не менее сильных запахов. И хотя промелькнувшая мысль о том, что нежданная соседка та самая гетерочка, сразу же испарилась, не оставив и следа, поначалу трудно было избавиться от неприязненного чувства к незнакомке, не по причине бесцеремонности ее вторжения, а от того, что она вызывающе пахла.
     Безмерно циничный запах - так ему показалось вначале. Ученик рассердился, он негодовал, он рвал и метал, оставаясь внешне совершенно тем же: нахохленная фигурка в пальто с поднятым воротником, вжавшаяся в параболоид скамьи. Он жаждал только одного: чтобы эта пьяная женщина поскорее ушла. Должна же она была когда-нибудь уйти, оставить его в покое. Тогда он мог бы ее все-таки как-то простить.
     Но дама не спешила. Наоборот, будто издеваясь, она приняла ту же позу, что и Ученик, позу явного расположения к длительному отдыху. Укутавшись в шубу, замерла, втянув непокрытую голову в плечи, изредка то ли вздыхая, то ли всхлипывая. Над высоким воротником смиренно колыхались взъерошенные локоны, осторожно поглаживаемые дыханием ночи.
     Ученик не собирался ее прощать, но успокоился быстро: ночь не последняя, а несчастная женщина не предполагала, в какие тонкие сферы вторглось её хмельное, насквозь материальное тело. Тем более, что, быстро став незаметным запах из смеси алкоголя, сигаретного дыма и духов, утратил свою пугающую враждебность.
     Идти домой так беспросветно рано Ученику не хотелось. Он просто и свободно дышал воздухом, следуя мудрому наставлению взрослых о необходимости поддерживать мозговую деятельность регулярной порцией кислорода. Деятельности, между тем, в мозгах не происходило никакой.
     Попытка составить пару стихотворных строк о ночи абстрактного восторга и любви не привела ровным счетом ни к чему, мысли о завтрашнем тягуче-занудном дне вяли сами по себе чахлыми цветами. Другие мысли бродили в голове далекой и однообразной массой, и ни одна из них не обретала законченной формы. От всей этой бессмысленной без-мыслицы появилась даже легкая досада.
     Воспользовавшись временным затишьем, из норы, приютившейся на дне души, из своего ночного убежища, показала уродливую змеиную головку дневная страсть Ученика - любопытство. О! он был страшно любопытен при дневном светиле, когда фантазии не разрешалось ни то, что гордо парить в мироздании, ни то что взмахивать крылами, ну разве что чистить перышки. Живой, примитивный материальный мир составлял предмет его дневных забав, несравнимых, конечно, с ночными волшебствами. В нем просыпалась чуткая хищная тварь, прижимавшая в охотничьем азарте уши к изящному черепу. Иногда ему самому казалось, что сквозь радужную оболочку его глаз, из нутра на волю рвется сноп диких зеленых кошачьих искр. Сколько бы было крику вокруг, если бы однажды какая-нибудь из жертв его охоты приметила эти искры. Но он вел себя крайне осторожно. Поэтому прихотливый мир дамских туалетов, раздевалок для девочек, душевых и бань, которые посещались женским населением, хотя и оставались запретными, но покровы его таинственности исчезали раз за разом. И надо признать, что первоначальная лихорадка подглядывания, начавшаяся почти одновременно с полетами в сексуальные грезы и отметившая окончательный уход Ученика из-под власти детской невинности, вскоре уступила место ленивой внимательности: слишком уж скучным и тусклым оказался запретный плод по сравнению с привольем фантазии, неподвластной внешним вторжениям. Видимая в замочную скважину прыщеватость обнаженных ягодиц одноклассниц или пугающе густые заросли под внушительными жировыми складками животов голых распаренных теток за запотевшими окнами, - всё это никак не напоминало вызывающие позы и откровенные взгляды обольстительниц из порно-журналов. Не подозревающие, о том, что за ними наблюдают, женщины спокойно, без всякой интриги и драматургии скидывали с себя одежду, навевая скуку вместо возбуждения. Так же скучна, наверное, была Галатея пока Пигмалион не вдохнул в нее жизнь. Фантазия могла раздеть любое заинтересовавшее Ученика женское тело и наградить его всеми прелестями из сокровищницы Его Величества Соблазна, усиленное в несколько раз Ей, точнее её гипотетическим видом - распахнутой влажной и трепещущей от вожделения. О, эти нежные складки! Эти лабиринты прихотливых линий, игра полутеней меж ними! О, эта щекочущая нервы возможность в любой момент мгновенно скрыть Её красоты за сдвинутыми в резком клинче бёдер. Но в едва различимых среди полумрака душевых и бань женских телах происходило нечто чудовищно обратное: женское тело теряло свою колдовскую силу. Также в серых актерских лицах, с которых смыты яркие краски грима, едва угадывается недавнее вдохновение и водоворот эмоций: за притягательным фасадом - в лучшем случае унылый пейзаж, в худшем - выжженная пустыня. В противостоянии действительности и выдумки всегда выигрывала последняя.
     Но сейчас, когда у воображения оказалось сбитым дыхание, змея любопытства могла действовать в полную силу. И Ученик не стал ей противиться.
     Он с удивившей самого себя развязностью резко повернулся в сторону соседки, ожидая реакции. Женщина не пошевелилась, не заметив его движения. Тогда он совершил еще несколько смелых жестов, что-то вроде потягиваний для разминки затекших конечностей, - никакого результата! Осмелев окончательно, он принялся ее разглядывать, не рассмотрев, впрочем, ничего, кроме средней ценности короткой шубки, броских, но не слишком изящных сапожек, круглых коленей, отсвечивающих неестественным блеском материала колготок и белеющего в темноте кончика носа. Любопытство требовало подсесть и рассмотреть все как следует поближе. Взвесив все "за" и "против", он так и поступил, решительным, но выверенным движением подсев поближе. Она даже не шелохнулась. Ученик перевел дыхание.
     Он сидел почти вплотную к незнакомой женщине, достаточно взрослой, чтобы, будучи под шафе, выйти на улицу без провожатых, да еще и задремать на бульварной скамейке. Это была опытная женщина, ни какая-нибудь едва вылупившаяся гетерочка. И эта взрослая женщина сейчас находилась в полной власти щуплого подростка, нелюдимого и нелюбимого никем. Ошеломленного такими обстоятельствами и все тем же одуряющим запахом, который вблизи, оказывается, не утратил ни своей насыщенности, ни нагловатой навязчивости, Ученика до сердцебиения волновало возможное пробуждение незнакомки. Ничего более несуразного нельзя было и представить. Ситуация приобрела бы вид невыносимо пошлый. Отказаться от роли хищника, вступить в бессодержательный разговор Ученик не мог и, значит, пришлось бы молчать, сгорая от стыда и немоты.
     Но ночь и судьба сегодня благоволили ему. Скупой свет фонаря тоже встал на его сторону, бросая трепещущий круг призрачного света именно на женщину, оставляя Ученика принадлежностью мрака.
     Он обратил внимание сначала на ее судорожно сцепленные пальцы. Лак на ногтях кое-где облупился, оставив светлые белые точки среди ярко красных полянок, ни дать, ни взять - стая божьих коровок. Пальцы, пожалуй, коротковаты для того, чтобы именоваться аристократическими, как-то автоматически отметил про себя Ученик, но нельзя же всерьез рассчитывать на знакомство с принцессой крови посреди заброшенного и Богом, и людьми бульвара.
     Лицо интересовало сильнее, и все-таки более одного мимолетного взгляда Ученик себе не позволил. Что-то подсказывало: огонь, рвущийся наружу из самого центра его естества, рвущийся сквозь глаза, - он уже ощущал тупую боль под веками - мог развеять дремоту незнакомки. Обязательно. Но и мимолетного взгляда ему оказалось достаточно: центр огня, до той поры бушевавший в глубине, подступил к горлу. Безобидное и по-детски наивное любопытство сменилось неведомым доселе тягуче влажным взрослым чувством - желанием.
     Красавица? О нет! Ученик никогда не опускался до банальных определений, тем более не опустился и сейчас, когда никакие определения не объясняли ничего. Её несомненно считали милой, симпатичной и даже, должно быть, сексапильной в той компании, благодаря которой сегодня со следами слез на щеках, размазанной косметикой, захмелевшей и обессилившей она оказалась на заброшенной скамье. Но ни один из привычных эпитетов не шел сейчас к этому бледному лицу с блуждающим выражением обиды и изумления, которое не покидало его даже в дремотном оцепенении. Мягкое матово-бледное сияние окружало его. Такое же или очень похожее сияние исходило от скромной стеклянной вазы, виденной недавно Учеником.
     Не далее как нынешним днем, когда школа ходила ходуном в предпраздничном головокружении, когда то тут, то там вспыхивали карликовыми фейерверками пучки желтых цветов ранней весны, Ученик по какому-то делу вошел в пустую - по причине общешкольной линейки - классную комнату и увидел примостившуюся на уголке учительского стола прозрачную голубую вазу с жалкой веточкой мимозы, будто насильно навязанной ее совершенству. Простое, но изумительно тонкое стекло вазы пронизывали острые солнечные лучи, отчего она казалась парящей над зеркальной поверхностью стола, и только уродливая желтая ветка не давала ей взлететь. Ученик безотчетно потянулся к ветке мимозы, выбросил ее в форточку и, сразу забыв, о происшедшем, поспешил на всешкольное мероприятие.
     Вид белых трусиков одноклассницы не будил желаний; возбуждение от вида трусиков, выдернутое из памяти, появлялось лишь средь волн фантазии. Но вид бледного лица женщины-вазы рождал именно желание. Жгучие желание устранить, убрать то лишнее, что мешало гармонии черт лица, что сминало их, как скатерть или простыню. Выражение обиды и изумления или всего лишь пьяная расслабленность, подчеркнутая подтеками туши в уголках глаз, припухлостью губ и полуоткрытым ртом - неважно что, но лишнее - возбуждало невыносимо.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

Читать также:

© Copyright 2002 Лимона. Все права защищены.