Рассказ №5128 (страница 2)

     Несколько последних ударов я нанес уже пряжкой от ремня. Лика взвизгивала громче обычного, но не пыталась вырваться. Напротив, она как будто старалась сдерживать свои крики, чтобы экзекуция не закончилась слишком рано. Когда все кончилось, она встала и молча привела себя в порядок. Я заметил, что лицо ее сильно покраснело, но еще не знал твердо, приписать ли это стыду или возбуждению. К тому же меня отвлекало единственное, что причиняло мне досаду на протяжении всей экзекуции - это невозможность сдерживать свою эрекцию, так что мой член увеличился в размерах так, как только возможно. Поэтому я не присматривался к Лике, стремясь скрыть свои непедагогичные мысли и чувства... Прошло несколько недель. Экзекуции на первом этаже стали обыденным явлением. Я окончательно убедился в том, что Лика не только получает удовольствие от наказаний, мало того - что именно порка приносит ей ни с чем не сравнимую остроту ощущений. Похоже было, что вся ее сущность жаждет порки и ради нее она готова пожертвовать многими своими капризами. Чтобы не возбудить подозрений, я нарочно неохотно принимал просьбы провести воспитательную работу. В первые дни после наказания Лика вела себя очень хорошо, в школе занималась прилежно, но словно бы затем, чтобы через неделю или две недели выкинуть еще какую-нибудь пакость. Это еще больше убедило меня в том, что моя воспитанница просто напрашивается на порку, и что у нас с ней появилась маленькая тайна.
     Мало-помалу наши сеансы, как я их называл про себя, родственницами Лики воспринимались уже без всякого смущения. Соответственно, и я без стеснения развил свою теорию. Я говорил, что у девочки затянулся переходный период, и что лишь строгие меры спасут ее от полной распущенности и моральной гибели. Следовательно, ее необходимо сечь не слишком часто, но сильно. Я встретил полное понимание и просьбу не пропускать ни одного ликиного проступка, с тем, чтобы воспитательный процесс развивался без перерывов.
     Я объявил также, что наказание ремнем с пряжкой с той силой, с какой это необходимо для воздействия на Лику, может нанести ей травмы, а поэтому следует перейти на розги. Возражений не было ни со стороны родственниц, ни со стороны Лики, мало того - розги ей тоже больше нравились. Прутьев можно было собрать сколько угодно и на наших участках, и у реки, рядом с нашими домами. Для того, чтобы порка не проходила в походно-полевых условиях, мы договорились считать комнату, где я порол Лику, помещением для экзекуций, а посреди нее поставили деревянную скамью. Теперь Лика могла ложиться во весь рост, а я имел возможность даже привязывать ее за руки и за ноги. Впрочем, это было излишним - Лика ни разу не делала попытки взбунтоваться, и под самыми хлесткими ударами не делала попытки встать. Она кричала, визжала и извивалась, а иногда просила о пощаде или о передышке (первого я не давал никогда, второе - изредка), но не противилась тому, что я делаю с ней.
     Постепенно установился такой порядок... я приходил к ним домой раз в неделю, выслушивал рассказ о поведении Лики, сам читал ей нотацию и затем мы вместе отправлялись в комнату для порки. Ее родные стали даже уходить из дому, чтобы меня во время исполнения долга ничего не отвлекало. Если провинность была чересчур ужасной, я выражал желание высечь Лику в тот же вечер, и со мной всегда соглашались. Я чувствовал, что за ее выходками стоит именно желание получить <горячих> побыстрее и посильнее. Набедокурив, Лика с трудом сдерживалась, чтобы не прибежать ко мне раньше, чем придут ее родители, и не пригласить меня на порку. Меня восхищала возможность делать наказания разнообразными, в соответствии с тяжестью проступка (то есть по всем правилам педагогики). Как правило, Лика получала тридцать - пятьдесят не очень сильных ударов, но бывали и исключения. За грубость по отношению к старшим я порол ее особенно жестоко; несколько раз следы от розог оставались на ее полушариях по неделе и больше, а сразу после такой порки она не могла сидеть и даже пропускала из-за этого занятия в школе. Но поскольку розги действовали на нее благотворно, меня даже просили - с глазу на глаз - сечь сильнее. Я, конечно же, не мог отказать. Не менее интересно было назначать наказания и за мелкие провинности. Иногда, к примеру, я стегал ее по рукам прутьями или крапивой. А один раз поставил в угол на колени. Это ей очень понравилось, а еще больше - случай, когда перед тем, как лечь на скамью, она должна была выстоять в углу полчаса со спущенными трусиками и сложенными за спиной руками. После этого она всегда просила меня ставить ее в угол перед поркой, но я следил за тем, чтобы наказания не превращались в заказные, и делал только так, как мне нравилось. И Лика никогда не возражала мне, более того - моя строгость импонировала ее характеру. Глядя, как она по моему приказу обнажает свои самые интимные части тела, как поспешно, глядя мне в глаза и полуоткрыв рот, принимает унизительную позу, я не мог поверить, что передо мной та самая развязная девица, для которой не существовало ничего святого, которая ругала матом своих родных, издевалась над своими парнями и принимала наркотики. Может быть, именно это ей и требовалось с самого начала? Не знаю. Я не психолог и не сексолог, так что могу говорить лишь о том, что наблюдал собственными глазами.
     Конечно, для такой испорченной девчонки было весьма естественным попытаться меня соблазнить. И несколько раз - что греха таить - мы занимались с ней сексом. Прежде всего она несколько раз попыталась сделать мне минет, но это было в те дни, когда ее родные еще не отлучались из дому, и я опасался, что нас застанут. Что, конечно, основательно подорвало бы доверие к моим педагогическим способностям, и даже могло бы стать основанием для какого-нибудь уголовного дела. К тому же Лика уже давно обжималась с парнями и - как я заметил по следам на ее руках - хотя бы пару раз в своей жизни кололась наркотиками, так что вполне могла страдать какой-нибудь венерической болезнью. Кроме того, я помнил, как долго пришлось практиковаться моей супруге, прежде чем она научилась сосать и облизывать мой член так, чтобы мне это было приятно. Зато теперь, хотя ей уже было за тридцать, она великолепно обслуживала меня. И я не ожидал получить особенного удовольствия от этой девчонки. Но потом, когда мы стали оставаться одни, а доверие между нами переросло в сообщничество, я стал позволять себе и эту милую шалость (я имею в виду обычный секс). Я каждый раз брал с собой презерватив, и если обстоятельства позволяли, то вслед за поркой следовала другая игра. Выпоров Лику, я приказывал ей подняться, ставил у стола - в той позе, в которой отстегал ее в первый раз - клал руки на ее горячие и красные ягодицы и вводил в нее сзади свой член. Пару раз я имел ее обычным способом, но обычно трахал ее в анальное отверстие. Лике это, видимо, тоже нравилось - во всяком случае, она бурно кончала. Моя жена не любит анального секса, а с Ликой я мог не стесняться. Ей было, разумеется, больно, но ведь я только что причинял ей не меньшую боль, стегая розгами по голой коже, так что можно было - для очистки совести - считать и этот половой акт составной частью наказания.
     Шли месяцы, учебный год приближался к концу, и мать Лики все чаще говорила мне с благодарностью, что регулярные наказания пошли ее дочери на пользу. Лика перестала баловаться наркотиками и таблетками, стала одеваться скромнее, перестала хамить учителям и даже в школе занималась успешнее. Однако - и это повторялось регулярно весь год - периодически она как будто <срывалась> и опять начинала хватать двойки и прогуливать уроки. Я объяснял это тем, что секу ее недостаточно сильно, на самом же деле догадывался, что Лика ведет себя так, потому что ей снова хочется насладиться поркой. На всякий случай я прибавлял, что даже если девочка ведет себя лучше, это не дает повода смягчить экзекуции, напротив, необходимо закрепить урок и за меньшие провинности назначать не менее суровые наказания.
     Незаметно подошли выпускные экзамены. Лика делала успехи, ее родители заговорили даже об институте. Но я с сожалением думал о том, что Лику-студентку я уже не смогу воспитывать за недостаточное прилежание, а стало быть, нам придется расстаться. И вот к сегодняшнему дню я мог считать свою миссию выполненной. Сегодня утром я увидел, как Лика в последний раз в жизни идет в школу, и не смог удержаться от тяжелого вздоха. Весь день с утра я чувствовал себя не в своей тарелке. Умом я понимал, что все складывается так, как и должно быть. Лика окончит школу, превратится в полноправную гражданку, а наши <сеансы> останутся лишь воспоминанием - несомненно приятным для меня и почти наверняка таким же для моей воспитанницы. И все-таки я чувствовал разочарование от того, что все это так быстро кончилось. Перестань, уговаривал я себя. Ты получил от судьбы то, что хотел и даже больше. Твои отношения со взрослой девушкой не могли продолжаться и дальше таким же образом. Это неестественно. А значит, и хорошо, что точка будет поставлена вовремя.
     И все-таки мною владела грусть и печаль.
     Ну что ж, подчинимся обстоятельствам.
     Вернувшись домой, я вышел во двор, чтобы покурить. В доме я никогда не курил, чтобы не повредить здоровью моих домашних. А на этот раз отошел и подальше - к забору. И вдруг услышал разговор двух женщин в соседнем дворе...
     - Представляете, все экзамены провалила! Вчера, вместо того, чтоб готовиться, пошла куда-то с подружками, такими же двоечницами, напилась там пьяная, пришла утром в школу - хоть бы сказала, что заболела - нет, так и начала сдавать, и конечно, ничегошеньки не сдала! Второгодница! Что теперь делать, не представляю!
     - Всыпать покрепче!


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ]

Читать также в данной категории:

© Copyright 2002 Лимона. Все права защищены.